Это была категория до 14 лет. Единственный FM Петер Леко выиграл эту партию у Юрия Тихонова (Белоруссия), но по доп.показателям стал первым именно Тихонов (3 июля 1978 г.р.), а Леко в дележе 1–4-х мест (8 из 11 очков) - последним.
— Это очень интересная мысль, и мы ещё к ней вернёмся через секунду.
Напомните мне, какая у вас с Юдит разница в возрасте? Насколько она старше вас? Лет на пять?
— На три года.
— На три года старше. То есть она родилась в 1976 году, а вы — в 1979-м.
Получается, у вас всегда был ориентир, за которым можно было гнаться. Она была впереди, устанавливала все эти рекорды, становилась всё более известной фигурой как в Венгрии, так и во всём шахматном мире. Вам было к чему стремиться.
Как вы считаете, это вам помогало? И работали ли вы когда-нибудь с Юдит в тот период? Были ли совместные тренировочные сборы или что-то подобное?
— На самом деле были, но гораздо позже, уже в 1998 году.
Мы провели несколько дней вместе, разбирая вариант Свешникова за чёрных. Думаю, этот секрет уже можно раскрыть. До сих пор помню, как мы занимались в её загородном доме.
Кроме того, в 1997–1998 годах, когда я работал с Адорьяном и находился в Будапеште, я иногда приезжал по вечерам, и мы играли блиц-матчи.
Но если говорить о ситуации с рекордом самого молодого гроссмейстера, то здесь важно отметить ещё одну вещь.
Юдит побила рекорд Фишера.
— Бобби Фишера.
— Да. И я убеждён, что если бы её целью было исключительно побить этот рекорд, то она могла бы стать гроссмейстером уже в 13 лет, потому что её уровень это позволял.
Но она никогда не гналась за титулом самого молодого гроссмейстера любой ценой. Для неё важнее было собственное развитие. Она получала приглашения на супертурниры и уже тогда играла против сильнейших шахматистов мира.
Поэтому в итоге она стала гроссмейстером относительно поздно. Но она прекрасно понимала, что времени побить рекорд Фишера у неё более чем достаточно.
Вообще, когда я сам побил рекорд Юдит, я говорил людям: пожалуйста, не сравнивайте меня с Фишером, потому что это совершенно неправильно.
Фишер стал самым молодым гроссмейстером в возрасте примерно пятнадцати с половиной лет. Но уже через год он был претендентом на мировую корону.
В те времена, в 1950-х годах, получение звания гроссмейстера означало, что ты фактически входишь в число 50–60 сильнейших шахматистов мира. Это просто невероятно.
Сравнивать те времена и современность невозможно. Обстоятельства были совершенно разными.
— Совершенно разными.
— Именно. Затем Юдит стала самым молодым гроссмейстером, а я точно знал, что у меня есть время побить её рекорд.
Фактически в 1993 году, когда мне было тринадцать с половиной лет, я выполнил первую гроссмейстерскую норму в апреле в Будапеште.
Затем в мае я выполнил вторую норму в Леоне.
В том турнире в Леоне играли такие шахматисты, как Анатолий Карпов, Веселин Топалов.
Эпизод 6: Leko Dethrones Polgar And Becomes The Youngest GM
ИИ
В том турнире также играли Вишванатан Ананд и Найджел Шорт. Это был великолепный турнир, и там я сумел выполнить свою вторую гроссмейстерскую норму.
А затем произошло нечто очень неприятное.
Мой бывший тренер Тибор Каройи и Андраш Адорьян, который стал моим тренером в конце марта 1993 года, начали спорить между собой. Мы только начали работать вместе, я выполнил две гроссмейстерские нормы, и вдруг между ними возник конфликт из-за того, кому принадлежит заслуга в том, что я становлюсь самым молодым гроссмейстером.
Дело дошло даже до физического столкновения в шахматной федерации. Подключилась полиция, об этом писали все венгерские СМИ, затем последовал судебный процесс и многое другое.
Моя мать не увидела другого выхода, кроме как прекратить сотрудничество с обоими тренерами.
— Понятно.
— В результате я остался без тренера и, конечно, был совершенно подавлен. Для меня это была очень болезненная ситуация. Эти два человека значили для меня очень много, именно они помогли мне стать тем шахматистом, которым я был на тот момент. И вдруг они начали воевать друг с другом из-за этого вопроса.
Это сильно на меня повлияло. После этого у меня начался очень тяжёлый период. До января следующего года мне не удалось выполнить ни одной гроссмейстерской нормы.
Тогда я сыграл в Вейк-ан-Зее, в группе А.
Это довольно забавная история, потому что в то время там проходили матчи претендентов ФИДЕ, а параллельно проводился турнир группы А. Средний рейтинг участников был просто невероятным.
Я помню его до сих пор — это единственный средний рейтинг турнира, который я запомнил на всю жизнь.
Он составлял 2599,4.
А если бы был 2599,5, то автоматически округлялся бы до 2600. В таком турнире для выполнения нормы мне было достаточно набрать 50 процентов очков — фактически закончить с результатом «плюс один».
И вот в первом же туре я играл чёрными против Сергея Тивякова, который тогда был восьмым шахматистом мира.
Представьте себе: мой первый тур — и сразу восьмой номер мирового рейтинга.
Я проиграл эту партию, а это означало, что теперь для выполнения нормы мне уже нужно было закончить турнир с результатом «плюс два».
Затем я чёрными в защите Грюнфельда победил Ивана Соколова, который тогда занимал примерно 17-е место в мире.
Позже, в восьмом туре, я выиграл у Морозевича, рейтинг которого был около 2630. В то время он входил в число 30–40 сильнейших шахматистов мира.
Благодаря этим победам я вышел на результат «плюс один», выполнил свою последнюю гроссмейстерскую норму, поднял рейтинг до 2555 и ровно вошёл в первую сотню мирового рейтинга.
Таков был мой путь к званию самого молодого гроссмейстера мира.
— Что было дальше с точки зрения тренерской работы? Вы только что рассказали, что из-за той ситуации потеряли сразу обоих наставников. Как вам удалось пережить это? Кто стал вашим следующим тренером? Некоторое время вы занимались самостоятельно или довольно быстро нашли нового наставника, который помог вам перейти на следующий уровень?
— Да, это действительно был очень непростой момент. Я даже не начал серьёзно работать с новым тренером сразу после этого. Вместо этого я перешёл в будапештскую команду, которая была сильнейшей в Венгрии. И там был Золтан Алмаши — ещё один выдающийся шахматист.
Мой бывший тренер Тибор Каройи и Андраш Адорьян, который стал моим тренером в конце марта 1993 года, начали спорить между собой. Мы только начали работать вместе, я выполнил две гроссмейстерские нормы, и вдруг между ними возник конфликт из-за того, кому принадлежит заслуга в том, что я становлюсь самым молодым гроссмейстером.
Дело дошло даже до физического столкновения в шахматной федерации. Подключилась полиция, об этом писали все венгерские СМИ, затем последовал судебный процесс и многое другое.
Но я присоединился к клубу, и мы начали очень много работать с Золтаном.
— С Алмаши?
— Да, именно с ним.
Всё это связано с 1995 годом?
— Да.
— Он ведь до сих пор капитан команды?
— Нет, сейчас капитан — Чалабалов.
— Понятно, а раньше?
— Нет, раньше он просто был игроком команды.
— Да, членом команды.
— Именно.
С Золтаном у нас было множество забавных моментов. Например, когда я играл свою первую Олимпиаду, а для него это тоже была первая Олимпиада. Мы дебютировали за сборную Венгрии на Олимпиаде 1994 года в Москве, в знаменитой гостинице «Космос».
Это был не самый роскошный отель, но, кажется, один из самых больших в мире по количеству номеров.
— Там ведь обычно проходит турнир Aeroflot Open?
— По-моему, да. Не всегда, но несколько раз он действительно проходил именно там.
Тогда всё происходило именно в «Космосе». Более того, в то время проходили выборы президента ФИДЕ, и по гостинице ходило множество людей с автоматами Калашникова. Настоящая Москва декабря 1994 года: на улице минус двадцать градусов. Очень своеобразная атмосфера.
Мы жили в одном номере с Золтаном, и это было довольно смешно. Я тогда ложился спать рано и рано вставал, а Золтан был моей полной противоположностью. Он мог до глубокой ночи смотреть фильмы и потом долго спать утром.
В итоге у нас был полный хаос.
Но это были золотые времена.
— Сейчас такое уже трудно представить. Не могу вспомнить ни одного сильного шахматиста, который согласился бы делить номер с кем-то ещё. У всех слишком разные режимы дня.
Вы также упомянули, что переход в эту новую фазу вашей карьеры во многом произошёл благодаря команде. Мне кажется, подобная система характерна прежде всего для Европы. Сейчас я живу в США, и там таких лиг практически нет. А в Европе есть венгерская лига, румынская лига и многие другие клубные соревнования, которые создают экосистему для развития игроков. Очень интересно это слышать.
А как вы считаете, кто больше всего повлиял на формирование вашего стиля? Очень детального, чрезвычайно надёжного, с минимальным количеством ошибок, основанного на глубокой дебютной подготовке и огромном трудолюбии. Кто был главным влиянием?
— Хороший вопрос.
— Или это просто особенность вашего характера?
— Думаю, и характер тоже сыграл свою роль. Но многое заложили мои первые тренеры ещё в Сегеде. В частности, Йожеф Хорват.
Именно он посоветовал мне переехать в Кечкемет, чтобы продолжать развиваться.
Это был один из тех замечательных моментов, которые остаются в памяти навсегда. Представьте: тренер видит перед собой очень талантливого мальчика, настоящий бриллиант. Для большинства тренеров естественным желанием было бы удерживать такого ученика как можно дольше и пользоваться плодами его успехов.
Но Йожеф поступил иначе. Он сказал: «Нет-нет, забудь обо мне. Ты должен двигаться дальше».
Такое отношение невозможно забыть.
Позже я переехал в Кечкемет, но для этого требовались деньги.
— Да, всё это нужно было финансировать.
— Именно. Моя мать даже оставила работу.
— Вы ведь рассказывали, что выросли в бедной семье.
— Да, семья была небогатой. Всё давалось очень трудно.
Но затем я начал получать огромную поддержку из Германии.
Многие немецкие шахматисты приезжали играть турниры в Кечкемет. Они увидели меня и решили помочь. После этого меня начали приглашать в Германию.
Фактически я проводил там по пять-шесть месяцев в году, живя в разных семьях.
Дома я бывал совсем редко. И происходило нечто любопытное: пока я путешествовал и играл турниры, я уже жил как профессиональный шахматист. Но стоило мне вернуться домой — и я снова превращался в обычного ребёнка.
У моей бабушки даже была особая обязанность: записывать на видеокассеты всё интересное, что показывали по телевизору, пока меня не было.
Потому что я был большим поклонником рестлинга.
— Американского рестлинга?
— Конечно. WWF того времени.
Бабушка записывала передачи даже в три часа ночи.
Всё началось примерно в 1989 году. Мне тогда было девять лет, а мой брат был на три года старше. Его одноклассники однажды узнали, что кто-то получил доступ к спутниковому телевидению Sky.
Там показывали рестлинг.
Они рассказали об этом брату, брат рассказал мне, и я был совершенно поражён: что это вообще такое?
Потом я настолько увлёкся, что все это поняли. Когда в 1990 году я поехал в США на чемпионат мира среди юношей до 12 лет, мне дали специальное задание: обязательно купить журнал WWF.
Без этого журнала мне вообще нельзя было возвращаться домой.
И я до сих пор помню почти всё, что там было написано.
Настолько это было для меня важно.
Тогда как раз разворачивалась сюжетная линия, в которой Earthquake напал на Hulk Hogan перед SummerSlam. Затем в историю вмешался Dino Bravo.
Все эти события до сих пор живут в моей памяти.
Иногда мне кажется, что если закрыть глаза и дать немного времени, я смогу пересказать практически все сюжетные линии WWF с 1989 по 1994 год.
Почти каждый сюжет, каждый SummerSlam, каждый Survivor Series, начиная с 1993 года ещё и каждый King of the Ring, конечно же, WrestleMania. Кто с кем дрался, за какой титул и по какой причине.
Это было невероятно важно для меня, и благодаря хорошей памяти я до сих пор всё это помню.
— Очень интересно. Я никогда особенно не увлекался рестлингом. Но недавно начал немного интересоваться этой темой после большого документального сериала на Netflix о сюжетах и истории вокруг Винса Макмэна — главного промоутера рестлинга. У него самого очень необычная история. Так что кое-что я узнал, хотя экспертом себя назвать не могу.
Ещё вы говорили, что вам были необходимы несколько часов полного переключения после шахматных занятий, чтобы на следующий день снова работать на максимуме.
У меня было нечто похожее. Разница лишь в том, что я гораздо больше любил футбол, чем шахматную работу. Обычно я играл в футбол по восемь часов в день. Немного занимался шахматами утром, а потом уходил с двоюродными братьями играть с двух часов дня до десяти вечера.
Как вам удалось не уйти с головой в футбол, который, насколько я понимаю, тоже был одной из ваших главных страстей?
— Да, безусловно.
И, кстати, благодаря футболу у меня были совершенно невероятные впечатления.
Эпизод 10: Leko comes third in a Super Chess Tournament at the age of 15
ИИ
Да, в 15 лет. Мне кажется, это был один из тех сенсационных результатов, который… я даже не знаю, повторил ли его кто-нибудь вообще. Потому что я всегда вижу эти рейтинговые списки, сравнения по возрасту, кто чего достиг, и у меня в голове постоянно было: «пожалуйста, сравните тот результат в Дортмунде в 95-м с любым другим результатом». Было бы интересно, потому что я сам не сравнивал. Не думаю, что кто-то сейчас близко подошёл.
И это было ещё и очень забавно, потому что, хорошо, я играл в Дортмунде — это был фактически мой локальный турнир, потому что я проводил там много времени, говорил по-немецки, и Германия мне тогда очень помогала. Поэтому, когда я думаю о том, как стал самым молодым гроссмейстером, я понимаю, что Германия дала мне невероятно много. И позже, когда я стал игроком топ-уровня, Германия тоже сильно повлияла на моё развитие.
И когда мы говорим о Винсенте, я всегда чувствовал, что должен Германии что-то вернуть, потому что получил от неё очень много. Это немного другая история, но всё это — опыт игры против сильнейших игроков, когда я ещё был аутсайдером, но уже очень многому учился.
Да, да, да. И я тоже хотел провести параллель с Винсентом и Германией позже. И ты говорил, что никто в 15 лет не показывал такой интенсивности в таком престижном турнире. Я могу только подумать, что, возможно, если бы Эрдогмуш выиграл или поделил первое место в Тата Стиил… он только недавно там играл. Но я не могу вспомнить ничего даже близко похожего в таком возрасте.
На самом деле, Эрдогмуш меня невероятно впечатляет. Это просто потрясающе, что я наблюдаю. И это показывает, что происходит, когда есть талант, поддержка и система вокруг. Я тоже комментировал Бундеслигу, и у нас в студии был Шахрияр. Я говорил ему, что, когда вижу игру Эрдогмуша, я вижу Шахрияра — его влияние очень заметно.
И именно поэтому у него такая уверенность: он тренируется с Шахрияром, одним из лучших игроков мира, и чувствует, что уже близок к этому уровню, может конкурировать с ними. Это даёт огромный буст. И то, как он играет дебюты — e4, d4, разные системы, чёрными он уже играет всё — это просто магия.
Я не люблю рейтинги и сравнения, но он уже вошёл в клуб 2700+, играл матчи против Свидлера, MVL и Топалова, и мы знаем результаты — это феноменально. И при этом кажется, что всё происходит почти легко, будто он просто пришёл и закрепился на этом уровне. И, скорее всего, он сделает большой шаг дальше — к 2750 и 2800.
В 15 лет ты сыграл вничью в том турнире, и Крамник тоже был бы одним из тех, с кем ты потом много конкурировал. В 2003 ты, кажется, выиграл Линарес — это был огромный результат, возможно самый большой на тот момент. А потом уже в следующем году был матч… расскажи об этом периоде.
Да, причина, почему я вообще начал… и если посмотреть на моё лицо, то видно, что турнир в Линаресе был чем-то особенным. Это было действительно невероятно.
И потом я вошёл в топ-10 в 1999 году, когда выиграл супертурнир в Дортмунде, опередив Крамника, Каспарова, Топалова… и Микки тоже.
А вообще — нет? Потому что очевидно, что у него была какая-то невероятная команда, которая всё это готовила. Эта линия с ферзём f1 сама по себе ощущалась настолько мощной, что тогда, наверное, нужно было вложить, условно, 100 долларов — ещё до эпохи современных движков.
Сейчас тебе нужно, может быть, 30 секунд, чтобы всё посчитать, а раньше даже после 100 часов анализа не было уверенности, что мы вообще понимаем, что происходит.
И тогда я как-то вышел из этого «маршала», и думал: куда мне идти, что делать? Куда бы я ни пошёл, Крамник «доставал» меня своей невероятной подготовкой — он был вооружён абсолютно везде, до идеала. У меня вообще не было никакой страховки.
Плюс с белыми я тоже не мог чувствовать себя уверенно. Я больше не мог играть e4, потому что Петр меня там просто полностью уничтожил — я не мог к нему даже прикасаться. Поэтому я в матче переключился на d4, и играл против Крамника — величайшего специалиста по d4 — без какого-либо опыта.
По сути, я всё время чувствовал невероятный гандикап и давление в дебюте на протяжении всего матча.
И при этом у нас в команде была эта невероятная вера: «мы всегда найдём решение, мы найдём выход». Но это не может продолжаться бесконечно.
И Крамник сыграл фантастическую партию в 14-й игре и сравнял счёт. Это был очень тяжёлый момент — быть настолько близко к победе.
С другой стороны — ну это же Крамник.
И был ещё момент, который сейчас людям даже трудно понять: сейчас всё организует ФИДЕ, всё иначе. А тогда Крамник принял вызов Каспарова на матч-реванш, и его оппонент — действующий чемпион мира — фактически «боролся за меня».
И тогда у тебя возникает мысль: а имею ли я вообще право его обыгрывать? Если бы он не дал мне шанс, я бы вообще никогда не оказался в этой ситуации.
Мы видели, что произошло с Шировым — в таких ситуациях всё очень сложно. Я не скажу, что это полностью влияло на игру, но как человек, который всегда старается мыслить объективно, я об этом думал. И это забирало дополнительную энергию и добавляло давления.
Но в итоге я всё же сыграл отличную партию.
Оглядываясь назад, я расстроен тем, что проиграл первую и последнюю партию. Это значит, что нервы сыграли роль в ключевые моменты.
Но между ними я сумел набрать плюс два. И если смотреть в целом — я очень горжусь тем, как всё сложилось.
Я получил шанс сыграть матч за звание чемпиона мира против Крамника — человека, который не проигрывал Каспарову ни одной партии — и я выиграл у него две партии благодаря невероятной подготовке. Матч закончился 7–7.
Но в тот момент это было очень больно — быть так близко.
В решающей партии у меня был план пожертвовать пешку d5–d4, который, возможно, принёс бы мне титул. Но время уже заканчивалось, и я решил сыграть другой ход — под влиянием момента и подготовки соперника.
С самого начала это был полностью новый вариант — с ходами типа …d5, …Bg5, h4 — абсолютно неизведанная территория. Уже с четвёртого хода я играл сам по себе.
Сейчас это кажется невероятным — как вообще можно было так играть?
Я уже думал, что делать после h4, h5, h6… И вдруг в какой-то момент я «увидел» ход коня g6, которого на самом деле не было в расчёте. Он просто возник у меня в голове из-за цейтнота и давления.
Я сыграл его мгновенно — и не заметил, что после этого у соперника был сильный ресурс: он мог защитить пешку и полностью изменить структуру.
Я физически не увидел этот ход.
В результате вместо выигрышной позиции получилась французская структура, которая мне совсем не нравилась. И в итоге я проиграл решающую партию — без шанса красиво завершить матч против Крамника.
Теперь — о другой фазе карьеры.
Очевидно, сейчас у тебя совершенно другая ситуация. И это плавно подводит к следующему этапу твоей карьеры — ты начал комментировать.
Ты уже стал известным комментатором, но также мы немного об этом говорили — ты познакомился с Винсентом, который стал твоим подопечным.
Это было в 2017 году, правильно?
— Да, это верно. Но на тот момент я ещё не начал активно заниматься комментированием.
— А, то есть ты стал тренером Винсента ещё до этого?
Да. Хотя мне кажется, что я комментирую уже очень давно, но это не с 2017.
У меня были отдельные появления — например, я комментировал два дня матч Ананд — Гельфанд в Москве. Это были решающие партии.
Я тогда был очень эмоционально вовлечён, потому что меня раздражало, как многие говорили, что в матче «ничего не происходит», что только ничьи.
Я приехал в отель, вышел из такси — и там стояли Балёв и Левитов. Они ждали меня случайно.
И я сразу сказал: «Какой потрясающий матч!»
Они посмотрели на меня так, будто все говорят, что там только ничьи и скука.
А я отвечаю: посмотрите, какая невероятная идея с Грюнфельдом, как можно было это ожидать? И я уверен, что у Виши были огромные домашние заготовки, которые он просто не смог использовать.
И вдруг появляется эта невероятная игра с e4… это было потрясающе.
И они сказали: «Да, ты прав».
Потом были две великолепные партии.
Также я был приглашённым гостем на турнире в 2014 году, где тоже немного комментировал.
Внезапно мы встретились с Винсентом, и мне кажется, что я пропускаю один период твоей тренерской карьеры, твоего времени как секунданта. В 2008 году ты был секундантом Крамника, если я не ошибаюсь.
Да, я был секундантом Крамника. Это, по сути, возникло из того, что это был огромный матч. Но у нас также возникло невероятное взаимное уважение — к тому, как он вообще вел себя в этой ситуации с матчем. Для меня это было очень важным. У него вообще не было никакого давления с его стороны: во время матча никто не имел абсолютного права «обязанно» выиграть матч.
И это как раз то, о чём я говорил — у меня было ощущение, что имею ли я вообще право выиграть этот матч. Я получил этот матч благодаря ему, и фактически он боролся за меня, а не против меня, по сравнению с Гарри и другими.
Всё было абсолютно корректно. И после этого возникает личное уважение друг к другу. Я уже добровольно помогал во время матча Крамника, когда там была вся эта неразбериха. Потом в конце я помогал Кики (Крамнику). Это тоже было своего рода в секрете, но мы уже тогда немного сотрудничали.
Позже он попросил меня, но ещё до Мехико-2007 мы играли друг против друга на чемпионате мира в Мехико, который Виши выиграл блестящей игрой. И потом был тот матч, но у меня уже было соглашение с Крамником ещё до Мехико: если я не участвую в победе, то я могу помочь ему.
Это был Виши. Это немного всё изменило и поставило меня в неловкую ситуацию, потому что с 1996 по 1999 год мы тренировались вместе и были очень близки с Виши. А с другой стороны, с 1999 по 2007 мы уже были конкурентами, хотя и оставались хорошими друзьями. Нам всегда было некомфортно играть друг против друга, но мы были профессионалами и должны были.
И тогда уже не было никаких дебютных секретов — это могло бы разрушить совместную работу. Поэтому это не было проблемой. Но сам матч был кошмарным — всё происходило так, что хуже не придумаешь.
Моё объяснение этому простое: Виши должен был стать чемпионом мира в тот момент. Звёзды сложились так, что всё вело к этому. Он блестяще сыграл в 2007 году в Мехико и выиграл титул, а затем для завершения его наследия ему нужно было выиграть и тот матч.
Крамник уже имел свой момент славы против Каспарова, затем победу над Топаловым и защиту титула против меня. Это было время Виши.
Позже я также работал с Виши перед матчем с Карлсеном в 2013 году. Почти так же ощущалось, что звёзды сложились и для Магнуса в 2013 году на турнире претендентов — в последний момент он туда попал и затем пошёл к победе над Виши.
Интересно, что ты был секундантом Виши в том матче.
Да, но не официальным секундантом, а спарринг-партнёром до матча. Мы смотрели много интересных вещей, полезных для нас обоих. Было огромное удовольствие работать с той командой — у неё, возможно, была лучшая химия из всех возможных.
Эта команда Виши с Ранганатаном, Р.П. Раджой и Анандом… это было невероятно.
Мы так много веселились, это было потрясающе. Те сборы обычно проходили в Индии?
Нет, в Баден-Бадене в Германии, потому что Виши тогда жил там.
Это было очень интересно.
А рабочая атмосфера? Сколько вы работали?
Это было примерно 10 часов войны в день. Потому что мы анализировали дебюты, я тоже включался. Это было невероятно.
Поэтому я так уважал Гельфанда — он пришёл с берлинской защитой и сицилианкой Свешникова, и вся его подготовка была невероятной, но он не смог её использовать.
У меня огромное уважение к нему. Он «ходячая энциклопедия», он знает всё, его преданность шахматам невероятна. Я очень рад, что он получил шанс сыграть матч за мировую корону.
И мне кажется, это одна из самых больших трагедий, что он не стал чемпионом мира, потому что он был так близок против Виши. В тай-брейке была партия с ладейным эндшпилем, где он мог просто выиграть автоматически, но под давлением он сыграл ладьёй на h7…
Это был единственный ход в сложной позиции, где всё выигрывает… кроме ладьи h7. Как же надо было не повезти, чтобы знание стало причиной поражения.
Там ещё была бы одна партия, но это был очень тяжёлый момент.
Да, я помню эту партию, хотя не все детали, но смотрел её в прямом эфире. Это было очень болезненно для Гельфанда.
Да, но это всё равно была великая часть его карьеры.
А потом матч с Карлсеном — там уже было ясно, что Магнус доминирует. Он был номер один, логично, что он станет чемпионом мира. Но в начале у Виши были шансы.
Но когда Магнус «вкатился» в матч, он стал чувствовать себя как дома и был неудержим. Это его типичная сила — в конце матча он особенно силён.
Против Карякина он проиграл первую партию, но затем начал давить. Против Фабиано тоже.
Меня раздражает, когда говорят: «12 ничьих — скучно». Но для шахматиста это был невероятный матч. Фабиано давил белыми, Магнус защищался, там были огромные битвы.
Люди не отдают должного этим матчам.
И ещё ты встретил Винсента в 2017?
Да, ему было 12 лет. Я вообще не работал с ним до этого. Меня просто попросили поехать с ним на чемпионат мира до 20 лет в Тарвизио, в Италию.
И я не знал его вообще.
Ему было 2400. И ты не понимаешь тогда, что это значит — это реальный уровень или нет. Ты не знаешь, откуда он пришёл и насколько он может вырасти…
